По этой

            дороге,

                    спеша во дворец,

    бесчисленные Людовики

    трясли

           в шелках

                    золоченых каретц

    телес

          десятипудовики.

И ляжек

            своих

                  отмахав шатуны,

    по ней,

            марсельезой пропет,

    плюя на корону,

                    теряя штаны,

    бежал

          из Парижа

                    Капет.

 

 Теперь

           по ней

                  веселый Париж

    гоняет

           авто рассияв, -

    кокотки,

             рантье, подсчитавший барыш,

    американцы

               и я.

 Версаль.

  Возглас первый:

    "Хорошо жили стервы!"

    Дворцы

           на тыщи спален и зал -

    и в каждой

               и стол

                      и кровать.

    Таких

          вторых

                 и построить нельзя -

    хоть целую жизнь

                     воровать!

  А за дворцом,

                  и сюды

                         и туды,

    чтоб жизнь им

                  была

                       свежа,

    пруды,

           фонтаны,

                  и снова пруды

    с фонтаном

               из медных жаб.

  Вокруг,

            в поощренье

                        жантильных манер,

    дорожки

            полны статуями -

    везде Аполлоны,

                    а этих

    Венер

    безруких, -

                так целые уймы.

А дальше -

               жилья

                     для их Помпадурш -

    Большой Трианон

                    и Маленький.

    Вот тут

            Помпадуршу

 водили под душ,

    вот тут

            помпадуршины спаленки.

  Смотрю на жизнь -

                      ах, как не нова!

    Красивость -

                 аж дух выматывает!

    Как будто

              влип

                   в акварель Бенуа,

  к каким-то

               стишкам Ахматовой.

Я все осмотрел,

                    поощупал вещи.

    Из всей

            красотищи этой

    мне

        больше всего

                     понравилась трещина

    на столике

           Антуанетты.

    В него

           штыка революции

                           клин

    вогнали,

             пляша под распевку,

    когда

          санкюлоты

                    поволокли

    на эшафот

        королевку.

 

    Смотрю,

            а все же -

                       завидные видики!

    Сады завидные -

                    в розах!

    Скорей бы

              культуру

                       такой же выделки,

    но в новый,

            машинный розмах!

В музеи

            вот эти

                    лачуги б вымести!

    Сюда бы -

              стальной

                       и стекольный

    рабочий дворец

                   миллионной вместимости, -

    такой,

              чтоб и глазу больно.

Всем

   еще имеющим

                      купоны

                             и монеты,

    всем царям -

                 еще имеющимся -

                                 в назидание:

    с гильотины неба,

                      головой Антуанетты,

 солнце

           покатилось

                      умирать на зданиях.

    Расплылась

               и лип

                     и каштанов толпа,

    слегка

            листочки ворся.

    Прозрачный

               вечерний

                     небесный колпак

    закрыл

           музейный Версаль.

 

1925-2013 

 

Классик - no  comment!